Читаем без скачивания Проклятый род. Часть 1. Люди и нелюди - Виталий Шипаков

– Похоже, правы князь с Кольцо, много душ казачьих скоро на небеса взойдет.

Страха не было, хотелось просто позабыть обо всем на свете и лежать вот так вот рядом с мамой. Но небо вскоре стало розоветь от утренней зари, начинался новый день, и жизнь продолжалась, а значит, надо было идти вперед по избранному им вчера пути служения отчизне. Вскочив на Лебедя, Иван понесся во весь дух обратно к дому, будоража топотом копыт покой притихшей после давешней гулянки станицы.

Сборы не отняли много времени, несмотря на всю свою бесшабашность, воинскую справу Ванька содержал всегда в порядке. Осмотрев седло да остальное походное снаряжение и не найдя в них изъяна, он занялся оружием. Первым делом почти с любовью вычистил и зарядил пистолеты. Есаул их добыл пару лет назад в стычке со шляхетскими лазутчиками, которые частенько стали появляться в Диком Поле, с тех пор как у поляков началась война с Московией. Эти пистолеты, саблю да кинжал Иван держал всегда при себе. Затем глянул на нарядную с золотым орлом кольчугу, что висела на стене, и призадумался:

– Взять ее с собой или не брать? Любому ж дураку понятно, откуда она взялась.

Однако, движимый в избытке перенятым у Кольцо нахальным бесстрашием, Ванька все же взял доспех, но не одел, а сунул в мешок.

– Обещал же царь забыть дела разбойные, – вспомнил он. – Вот и посмотрю, надежно ль государево слово, – и принялся кидать в мешок провизию: каравай хлеба, несколько кусков вяленого мяса, большую связку сушеной рыбы и, конечно же, дареный атаманом бочонок с вином. Броня еще сгодится или нет, а харчи в походе да питье всегда нужны.

Дверь с окнами забивать Иван не стал, в его отсутствие за домом вел догляд Герасим или его приспешник, однорукий искалеченный казак дядька Петр по прозвищу Апостол.

Еще все спали, когда Княжич тронулся в путь, решив оставшееся время посвятить прощанию со святым отцом.

Выехав со своего подворья, он увидел, что в землянке Ярославца горит огонь.

– Видать, всю ночь не спал, душою маялся. Ну этого-то куда черт несет. Пищаль ведь толком не умеет зарядить, а туда же, со шляхтой воевать собрался, нетопырь, – беззлобно выругался есаул. Досадовать всерьез на Сашку, служившего посмешищем для всей станицы из-за его мужицкой неуклюжести, но, тем не менее, рискнувшего вступить в царево войско, что забоялись сделать многие бывалые бойцы, ему не дозволяла совесть.

Герасим, как обычно, сидел у входа в храм на своей любимой скамейке. Рядом с ним лежали знакомые Ивану с детства колчан с луком да десятком стрел и неказистая на первый взгляд, лишенная какого-либо дорогого украшения сабля.

– Вот те на, наворошили мы делов с Емелей Чубом, так разбередили души казакам, что даже мой старик на войну идти собрался, – не на шутку встревожился Ванька.

– Чего стоишь, садись, – распорядился поп. Окинув Княжича суровым взглядом, он строго вопросил: – Вы что, казаки, совсем сдурели? Со всего войска чуть больше тысячи охотников нашлось на супостатов идти. А дружок твой, видно, вовсе совесть потерял, какую-то награду требовать удумал, прямо как срамная девка, которая без денег ни передом, ни задом не вильнет.

Произнеся эти слова, святой отец перекрестился и, прошептав «Прости меня господи», уже помягче обратился к воспитаннику:

– А ты куда запропастился? Емеля сказывал, мол, Ванька на круге себя достойно вел, первым вызвался на шляхту идти, многим прочим казакам примером послужил и вдруг исчез, как в воду канул. Я уж было сам к тебе пошел, но как увидел возле дома коня дружка твоего, так плюнул, да назад поворотил. Пусть, думаю, сидит со своим турком, рассказы о грехах царевых слушает, коль больше делать нечего в такое смутное время.

Дав старику наговориться, Княжич приобнял отца святого за плечо и доверительно промолвил:

– На Ивана сильно не греши, аль не знаешь, что над ним смертный приговор висит, что всю его родню надежагосударь извел под корень. Ему в царево войско пойти все равно, как мне к хану Крымскому податься в услужение.

– Ну конечно, купчишек грабить да золотыми висюльками увешиваться куда приятней, чем в сраженьях кровь проливать, а веру праведную пускай попы защищают, – сварливо, но уже совсем беззлобно ответил тот, глядя на подарок атамана. Затем вовсе как-то сник и тихо, почти шепотом, спросил:

– Так значит, все-таки уходишь на войну?

Такая перемена в настроении Герасима рассмешила Ваньку:

– Да на тебя, отец святой, не угодишь, то чуть не палкой загонял в царево войско, а теперь, как погляжу, заживо отпеть намереваешься.

– А ты чего хотел? – насупился старик. – Ты ж мне как родной. Думаешь, легко отцу сына на погибель посылать? Это ведь я так, расхорохорился, а откажись ты – я б слова в упрек не сказал. Отец сына должен принимать, каким он есть. Когда между державами или людьми чужими идут раздоры – еще куда ни шло, но когда меж родственниками понимания нет – очень худо, это значит, конец света приближается.

Ванькину смешливость как ветром сдуло. Непривычные к словесному излиянию чувств, молодой и старый воины долго сидели молча. Да и о чем особо было говорить. Что для Руси, что для Дона дело обычное – отец провожал сына на войну. Наконец казачий поп прервал молчание.

– Может, все-таки я с вами пойду? – неуверенно промолвил он.

Поначалу Княжич просто отшутился:

– А кто тогда за моим имением присмотрит, – затем, покрепче обняв старика, уже не как воспитанник, а как наставник, строго заявил:

– Нет, Герасим, твое место здесь. Времена и вправду шибко смутные грядут, а кто, кроме тебя, сумеет наших казачков в Христовых заповедях просветить, кто по совести их жить научит? Видал, как раскололись станичники? Погоди, еще найдутся и такие, которые не только в бой откажутся идти, но вовсе к шляхтичам переметнутся. Сам же знаешь, разбойнику лишь выгода нужна, а мы казаки кто – воины разбойные, на распутье между светом и тьмой стоим. Так что много православных душ от преисподни уберечь тебе предстоит. Еще неизвестно, где тяжелее будет, тут или на войне.

Не найдя, что возразить, священник согласно кивнул своею напрочь седою головой:

– Ладно, будь по-твоему, остаюсь.

Затем взял в руки свою саблю и вынул из ножен сразу заигравший радужным отблеском клинок. Вдоволь налюбовавшись затейливым узором драгоценной стали, он торжественно изрек:

– От меньшого брата в наследство мне достался, ни единой капли крови невинной на нем нет. Братишка мой, царствие ему небесное, был настоящим воином, ни разу в жизни супротив веленья совести не поступил, оттого и сгинул молодым еще совсем от рук предательских. Коли в бой идешь за веру праведную, прими, Иван, в подарок от меня клинок булатный. Нечего оружию такому в тайнике лежать. Пусть увидит солнца свет, пусть напьется кровью вражеской.

Оторопевший от изумления есаул бережно взял в руки диковинную саблю. Заметив его смущение, Герасим ободряюще похлопал Ваньку по плечу:

– Бери, бери, клинок надежный, кольчугу режет, словно корку хлебную. При твоем умении да с такой саблей тебе и среди рыцарей шляхетских равных не найдется.

– Ну спасибо, святой отец, уважил, – поблагодарил польщенный щедрым подарком Княжич. Он прекрасно понимал, что для Герасима булат не менее дорог, чем для него отцовский кинжал.

А в узкие оконца церкви уже лился яркий утренний свет. Пришла пора прощаться.

– Провожать меня не ходи, здесь, перед иконами давай простимся, – преклонив колени, попросил Иван. Поп не стал спорить, лишь провел ладонью по склоненной кучерявой голове воспитанника и, троекратно осенив его крестным знамением, сказал:

– Ступай, спаси и сохрани тебя господь.

Сойдя с крыльца, есаул услышал за своей спиной торопливые шаги, а затем окрик:

– Ванька, подожди, не уходи.

Оглянувшись, он увидел отца, не святого, а обычного, казачьего, который нес ему колчан:

– Лук со стрелами-то тоже возьми, вещь полезная, наверняка сгодится, чтобы стражу снять без шума иль огонь куда метнуть.

Ванька молча принял это, уже однажды им испытанное, оружие, не предполагая, что обратить его придется аж против самого царя.

– Может, что в усадьбе сделать надо? – спросил Герасим.

– Да чего в ней делать, – махнул рукою Княжич. – Там дома в сундуке одежонка кой-какая осталась да денег малость, ежели странники придут какие – им отдай. А главное, себя береги. И вот еще о чем хотел попросить – атаману помоги при случае. Все одно казак он добрый, но через речи свои, как мне кажется, в большую опалу угодил.

– Конечно помогу, – пообещал святой отец и, крестя Ивана вслед, прошептал: – Храни обоих вас царица небесная, мать пресвятая Богородица.

Выехав на пыльную по летнему времени дорогу, есаул увидел, что на сей раз поспевает к месту сбора в числе первых. Большинство снаряженных по-походному станичников еще только выходили из своих жилищ.